Промозглое серое утро разбудило пастыря Себастиана резким порывом холодного влажного ветра в лицо. Грязно выругавшись он поднялся с отсыревшей за ночь лежанки и посмотрел сквозь дыру в стене на удручающий пейзаж: его глазам представились покосившиеся халупы, заросшая травой некогда изъезженная телегами дорога, сейчас раскисшая в склизкую грязь, сгнившие заборы и ощущение полной безысходности. Храм, где бродячий пастырь устроил себе ночлег, слышал последнюю молитву, наверное, десятка два лет назад. Завидим эту развалину издалека, Себастиан обрадовался, ведь понадеялся, что местный люд совсем изголодался по слову божию, но откуда ж бродяге было знать, что тот самый местный люд то ли сгинул со свету то ли просто перебрался на новые месте уже очень и очень давно.
Себастиан заглянул в поясной кошель и недовольно поджал губы: осталось всего три медяка. Этих денег не хватит даже на пару дней, нужно было срочно найти какую-то захудалую, но ещё живую деревушку. Поправив пальцами на манер расчёски свою засаленную, некогда очень аккуратную стрижку, пастырь вышел из развалин церкви и побрёл по дороге, то и дело, зачёрпывая башмаками холодную грязную воду.
Часа через два пути пастырь увидел на вершине ближайшего холма запряжённую телегу. Собрав в кулак всю свою волю и остатки сил, он спешно направился сквозь высокую траву в заветной цели. Возницы поблизости видно не было, но лошадь не казалась брошенной и безхозной, а значит, хозяин должен вот-вот вернуться.
Сутана окончательно промокла, впитав в себя все те капли, что не долетели до земли и осели на травинках. Себастиан увидел, что из ближайшего подлеска к нему направляется невысокий старичок. Пастырь спешно попытался привести себя в порядок, судорожно расправив одежду и убрав с лица налипшую от дождя чёлку, и стал смиренно ждать.
За спиной крестьянина виднелся огромный пук хвороста, обвязанного верёвкой. Старик шёл не спеша, выверяя каждый шаг, видимо, потому что боялся упасть. «Ну давай же ты, кляча старая, – пробормотал Себастиан сквозь зубы, – двигайся уже». И тут же постарался сделать самую доброжелательную улыбку, какая только была у него в арсенале.
– Доброго тебе дня, сын мой! – произнёс пастырь мягкий и добрым голосом, нервно перебирая чётки между пальцами.
– И вам доброго дня, святой отец. Что-то случилось? – крестьянин не остановился, скинул хворост и тут же забросил его в телегу.
– Ничего такого, что не могло бы исправить простое человеческое добро, – пастырь грустно улыбнулся и отвёл взгляд. – Мой приход был разрушен и я ищу новое место, где мог бы нести слово Господне.
Себастиан сделал пазу, то ли для драматизма, то ли ожидая вопросов от мужчины, но когда тот и спустя минуту ничего не ответил, продолжил сам:
– Может быть тебе известен какой-то храм, где я мог бы применить свои таланты для спасения грешных душ?
– От чего же и не известен? Очень даже известен! У нас в деревне такой. Последний проповедник лет пять назад, как сгинул, а нового так и не прислали.
– Звучит ровно как то, что мне нужно! Не укажешь ли ты, сын мой, мне путь до этого места?
– А чё указывать-то? – крестьянин забрался на козлы и взял в руки поводья. – Залезайте в телегу, святой отец, довезу.
Пастырь расположился аккурат между несколькими связками хвороста и сьёжился так, словно пытался сохранить хоть какие-то остатки тепла внутри промокшей насквозь сутаны. Крестьянин за всю дорогу не проронил ни слова, чем очень обрадовал пастыря. Старик лишь напевал под нос какую-то простенькую мелодию, то и дело поглядывая через плечо, словно проверял, не выпал ли его пассажир на очередной кочке.
В захудалой деревушке на два десятка домов жизни на первый взгляд как будто и не было. Дворы, конечно, ещё не поросли бурьяном, но ни в полях в округе, ни подле самих домов Себастиан на увидел ни одной живой души.
Телега остановилась рядом с небольшим сараем, крестьянин спрыгнул с козел и пошёл открывать покосившуюся воротину, а затем, вернувшись, словно вспомнил о пассажире, затерявшимся в хворосте: «Вылезайте, святой отец, приехали. На дорогу выходите, направо и топаете на холм. Храм уж, поди, не пропустите».
Пастырь спрыгнул с телеги, с влажным чавкающим звуком погрузившись в жидкую грязь по щиколотку, и, сделав самое добродушное лицо, какое только мог, направился в указанную сторону. Храм показался совсем скоро. Небольшой, обшитый грубыми досками, он стоял в отдалении от главной улицы деревни на вершине невысокого холма. Даже отсюда проповедник увидел отлетевшие кусочки деревянной черепицы, но фатальной ситуация не казалась.
Главная дверь не поддалась, как пастырь не пытался. Крепкая ругать и пинки ногами тоже не помогли, и тогда отец Себастиан пошёл вокруг в поисках другого входа. Дверь он нашёл довольно быстро: сзади, со стороны старого кладбища оказалась незапертой небольшая дверца, что вела аккурат в кабинет. Судя по книжным полкам и письменному столу, здесь когда-то трудился прошлый настоятель этого храма. Однако, трудов его работы здесь не сохранилось. Может всё забрал с собой, когда уезжал, а может и крестьяне стопили в печах мудрёные книги с закорючками, которые они всё равно не в сотостоянии были прочитать.
Дверь заперлась, на удивление, плотно, почти без щелей, потолок выглядел целым, а в углу расположился маленький камин. В комнате пахло пылью, но не сырочтью. Видимо, если крыша где-то и протекает, то не в этой части храма. Мысль о том, что крестьяне могли сжечь книги тут же оказалась несостоятельной, ведь рядом с топкой возвышалась кучка из двух десятков поленьев. Себастиан начала судорожно рыться по ящикам стола и в одном действительно обнаружил коробок с тремя спичками. Уже через пять минут он сидел, полностью раздевшись, на стуле около огня и впитывал уже забытое тепло каждой своей косточкой. Башмаки стояли рядом, а сутана заняла своё место на столешнице, с которой пастырь скинул все, что ему показалось лишним.
За окном тем временем совсем стемнело и в оставшуюся часть храма пастырь решил сходить уже по утру. Тем более, что и место для сна оказалось обустроено в этом же кабинете: простая скромная лежанка и подстилкой из соломы занимала дальний тёмный угол. «Бог бы и побогаче постель организовать, – пробурчал Себастиан, когда очередная соломина впилась ему в ягодицу, – как будто деньжат не водилось».
Следующее утро хоть и принесло ощущение отдыха, тепла и сухости, которых Себастиану не доводилось испытывать вот уже добрую неделю, вместе с тем принесло и ощущение суеты. Какой-то нездоровый гомон доносился из-за окна. Пастырь наскоро оделся, постарался оттряхнуть высохшие и налипшие на одежду куски грязи и вышел в главную залу храма. Здесь картина была чуть печальнее. Дождь то и дело просачивался через редкие прорехи в кровле, кое-где на скамьях начал расти мох и даже грибы. Гомон тем временем стал слышен ещё сильнее. Он доносился из-за главной двери, на которой пастырь увидел большой тяжёлый засов.
Отец Себастиан ещё раз отряхнулся, поправил растрёпанные волосы, уложив их на аккуратный косой пробор, проверил воротничок и снял засов. Гомон сразу же затих, а через мгновение чья-то смелая рука толкнула створку дверей.
– Есть кто? Можно войти-то? – в появившейся щели показалось сморщенное лицо крестьянина.
– Проходи, сын мой, – елейным голоском проговорил пастырь, – двери дома Господня всегда открыты для страждущих.
Уже через секунду на пороге храма, кажется, стояла вся деревня. Отец Себастиан немного опешил, но тут же взяв себя в руки, откашлялся и широко улыбнувшись, сделал жест, приглашая всей войти.
– Чем-то я могу помочь вам, дети мои, в это прекрасное солнечное утро?
– Так это, – проскрипела одна бабулька, – воскресенье же.
Крестьяне не стали дожидаться ответа святого отца и прошли вглубь храма, рассаживаясь на скамьях. Мох, грибы, грязь. Всё это было бесцеремонно сброшено с сидений на пол. Населения в этой деревушке, по всей видимости, всегда было примерно столько же, так как храм оказался заполнен практически полностью. Больше половины от всех жителей разменяли уже половину жизни, а кто-то и вовсе стоял в очереди на тот свет. Но была здесь и молодёжь. Себастиан заметил несколько молодых девиц, несколько юношей. Даже трое детей лет пяти носились и кричали, пока кто-то не окрикнул их и крепкой руганью заставил усесться и замолчать.
Пастырь чуть суетясь убежал в кабинет, там нашёл свою потёртую библию, испод стола вытащил небольшой медный тазик: «будешь офферторием», и вышел обратно к людям. Импровизированный офферторий он поставил в стороне ближе к первому ряду сидений, а сам встал за трибуну и раскрыл библию.
Со всем возможным добродушием отец Себастиан рассказывал прихожанам, как важно хранить в себе любовь к Богу и как здорово, что крестьяне при первой же возможности всей деревней пришли в храм, который, к сожалению, в совсем-совсем плохом состоянии и требует ремонта. Многозначительная пауза не помогла крестьянам понять на что намекает святой отец, поэтому проповедь продолжилась уже рассказом о том, как важно делиться с ближними не только своей любовью, но и хлебом. Где-то в середине кто-то из мужичков выкрикнул на весь зал: «А! Точно!». Подскочил со всего места, взял тазик, бросил в него монетку и передал дальше по рядам.
Приятный звон монет заставлял тепло разливаться по телу пастыря, а сам он улыбался всё шире и шире, из-за чего его проповедь звучала всё добрее.
Когда отец Себастиан закончил свою речь и попросил паству помолиться, по церкви разлетелся тихий гул взволнованных голосов. Пастрь закончил молитву и спешно удалился в свой кабинет. Жители деревни ещё какое-то время посидели, словно чего-то ожидая, но потом начали вставать со своих мест и покидать главную залу храма.Себастиан дождался, когда вышел последний прихожанин и тихой поступью направился в сторону медного таза, наполненного монетами. Но стоило поднять его со скамьи, как в дверях храма показалась сгорбленная старушка.
– Святой отец, – проскрипела бабулька, – я хотела бы исповедаться.
– Проходите к конфессионалу, дочь моя, – процедил Себастиан через натужную улыбку и сам тоже направился к кабинке.
Старушка долго, мелкими шажками, опираясь на клюку, двигалась к исповедальне. Всё это время пастырь улыбался и ждал... «Ну давай же ты, – прошипел он себе под нос, – двигайся, когда ты старая».
– Вы что-то сказали, святой отец? – спросила старушка, подойдя ближе.
– Нет-нет, ничего, дочь моя. Проходите, – он указал рукой на исповедальню.
– Надеюсь, – старушка бросила взгляд на офферторий в руке пастыря, – пожертвований хватит?
– Да что мне ваши деньги, – Себастиан растянул лицо в улыбке, – что камни на берегу реки. Я беспокоюсь о ваших душах!
– Ну так это, храм восстановить. Крыша-то совсем прохудилась. Но вы того, ежели мало будет, зовите мужиков наших, они ту нас рукастые, помогут ежели чего.
– Конечно, – процедил Себастиан с улыбкой, – конечно.
Старушка вошла в исповедальню, а пастырь закатил глаза, беззвучно выругался, и так простоял ещё полминуты, но потом всё же занял своё место.
Следующую вечность Себастиан не запомнил. Старушка рассказывала что-то о том, как обманула соседку, как плюнула кому-то на спину, как однажды выругалась бранным словом и даже о том, как позволила себе подумать что-то плохое. Грехам её не было предела. Пастырь сначала просто сидел с закрытыми глазами, изредка бросая безучастное «угу», потом начал елозить не сиденье, ковырять ногтем деревянную стену конфессионала, перебирать между пальцами монеты из взятого с собой тазика.
Наконец, старушка закончила. Себастиан понял это по внезапно наставшей тишине. Он вдруг понял, что не помнит, что нужно сказать. С его уст сорвалось хриплое «Господь милосердный», потом он откашлялся и с глубоким вздохом проговорил: «Иди с миром, дочь моя».
Старушка поблагодарила пастыря и поковыляла к выходу из церкви, а Себастиан просидел в исповедальне ещё несколько минут. Можно было подумать, что он ожидает следующего прихожанина, желающего исповедаться, но на самом деле он просто прятался и надеялся, что никто не зайдёт.
Никто больше и не зашёл. Людям в деревне было не до богословских бесед за пределами утренней проповеди. Даже в воскресенье хозяйство требовало внимания и это было на руку пастырю. Себастиан закрыл главный вход в храм на засов, а сам схватил тазик, наполненный монетами и поспешил в кабинет. Расфасовав пожертвования по нескольким кошелям, он суетливо высунулся из двери на улицу и посмотрел по сторонам: слишком светло, храм как на ладони, чёрное пятно улепётывающего пастыря будет замечено немедля.
«Что ж, – пробормотал Себастиан, – подождём до вечера». Пастырь решил, что просто сидеть и ждать заката будет невозможно утомительно и он занялся тем, чего ждали от него прихожане: начал приводить храм в порядок. Весь день он выносил из церкви мусор, грязь, чистил стены от мха и древесных грибов. То и дело мимо проезжала телега, добродушный крестьянин приветливо кланялся или с улыбкой махал рукой. Себастиан столь же приветливо отвечал и затем снова возвращался к работе.
Наконец, стоило солнцу коснуться верхушек деревьев, двери в храм тут же оказались заперты. Тяжёлый засов занял своё место, а пастырь Себастиан спешно собирал свои пожитки, проверяя, ничего ли он не забыл. На всякий случай прихватил пару неплохо сохранившихся книг. В ближайшем городе их можно было бы продать и выручить ещё пару тройку монет.
Под покровом ночи, пастырь выскочил из осиротевшего храма и быстрым шагом направился дальше на запад. После войны там должно быть много поселений, жаждущий слова Господня. Оставалось надеяться лишь, что никакой другой предприимчивый священник не успел занять тёплое место.
Вы сможете изменить свой выбор.
